фантастический рассказ "Амару"

Продолжаем публикации рассказов участников конкурса фантастического рассказа «Фантик 2014—2015»

Автор: Анисия Бурмистрова

Произведение: рассказ «Амару»

 

ФИО:                                        Бурмистрова Анисия Ивановна

Дата рождения:                      05.01.1989 г.

Место рождения:                    г. Москва.

О себе:                                       Учусь в МГОУ на 1 курсе заочного отделения, на факультете филологии; ранее училась в Литературном институте им. Горького, ушла после второго курса. Неоднократно становилась лауреатом и дипломантом различных фестивалей (Фестос (2008—2012 гг), Московский фестиваль авторской песни (2008 г), Паруса надежды (2008—2010 гг.)), победителем конкурса Буквицы (2009 г). Пишу стихи, новеллы, тексты песен.

 

Амару

 

Он снова оказался кем-то другим. Я, кажется, начинаю привыкать. Шёл за ним по платформе, пока вагоны не кончились – в тот самый момент он обернулся, переходя через пути, и я снова не узнал его, а он не узнал меня. И вот он я, обессилен и разочарован, стою, прислонившись к вокзальной стене из белого кирпича, и провожаю глазами почти пустую электричку. Знаете, он был так похож на себя в этом прохожем, что на сей раз я практически убеждён – он нарочно повесил ему на плечо такую же сумку, тёмно-зелёную (ведь даже со значком! Только другим), нарочно привил ему ту же угловатую походку, приучил сутулиться и встряхивать волосами. Он опять сделал всё это, и сделал нарочно.

Парень скрылся за кустами шиповника, электричка давно убежала за поворот – я ещё слышал затихающий грохот колес. Подул ветер, принёс с собой запахи хвои и полевых цветов. Поднимаясь на мост, переходя на другую платформу, забираясь в поезд до Москвы, я думал о нём. Я пытался понять, что заставило его подойти ко мне и нарушить мой покой, какие мысли клубились в его беспокойной голове в тот момент.

Это случилось месяц назад, в Бологом. Пятеро моих друзей и я, мы добирались до дома электричками, из Питера в Москву. Несколько дней мы, не отрываясь, пили из питерских фонтанов, колодцев и арок, припадали жадными глазами к печальной Неве, осушая великий город, впитывая его грусть, его горькую нежность, и всё еще были пьяны и очарованы, как старшеклассница, которая вчера обнималась в подъезде с самоуверенным студентом. Мы сидели на станции, прислонившись к рюкзакам. Все молчали, каждый думал о чём-то своём, кое-кто спал и не делился своим даже с самим собой. Мы, как драконы, оберегали обретенное богатство, сделавшись мнительными одиночками. Я знал, что через несколько часов чары развеются, а дома мы и вовсе станем самими собой. И так же твёрдо знал и другое: кое-что изменится, уже изменилось, и процесс необратим. Тогда-то он и подошёл к нам.

— П-простите, — тихо сказал он, — У вас не б-будет сигареты?

Один из моих друзей угостил его Winston’ом и спросил, куда тот едет, парень что-то ему ответил. Они развлекали друг друга бессмысленной болтовней о поездах и дорогах, а я тем временем разглядывал нового знакомого. На вид парню было лет двадцать, и с первого взгляда он производил неоднозначное впечатление: легкое заикание, сутулость (ростом метра в два, он складывался чуть ли не в полтора раза, будто стесняясь или заранее извиняясь за все), мягкая застенчивая улыбка – да. Но глаза, холодные и насмешливые, смотрели высокомерно, в них читался вызов. Отвечая на иные вопросы, он говорил серьёзно и почти робко, но улыбка в его глазах не давала мне расслабиться, и смутное ощущение тревоги не покидало меня.

Последний день августа, стремительный и печальный, слегка обжигал прохладой, взятой взаймы у осени —  видимо, затем, чтобы мы не тешили себя ложной надеждой на бесконечность лета. Сияло небо, горело солнце, блики и отсветы играли на листве и траве, но сам воздух оставлял на губах полынный привкус сентября. В кассе нам сказали, что следующая электричка не придёт — ждите до полуночи, а это четыре с половиной часа. Мы стали думать, как убить время. Амару

— так его звали, этого долговязого парня с тяжелым взглядом — вроде как тоже ждал её, потому он остался с нами.

Неделю назад мы ехали в Питер на поезде, остановок было мало, и я хорошо помню остановку в Бологом, незадолго до рассвета. Десяток пассажиров, сонных и растерянных, сошёл на станции. Люди позёвывали, толкались, перехватывали поудобнее свои сумки, рюкзаки, чемоданы и торопились уйти подальше от поезда, словно боялись забыть себя в нем. Их окружала тяжёлая, совсем зимняя темнота, и их объединял подсознательный страх перед ней, перед поездом, друг перед другом. В основном, перед поездом. Мы с другом проснулись и вышли покурить и посмотреть на станцию. Мы стояли в тамбуре, прижавшись к грязным прохладным окнам, глядя сверху вниз на  расходившихся людей. И здесь, как нигде до и после, я вдруг почувствовал, будто мы не люди, а смеющиеся глаза огромного коварного дракона, по случайной прихоти отпускающего жертву. Выглядывая из тёмных глазниц тамбура, мы сияли, подмигивали пассажирам, торопливо уносящим ноги. Казалось, в эти минуты в нас было заключено сознание чудовища, жестокого и мудрого, древнего, как египетские боги, а может быть, ещё старше. Робкий огонек моего разума, чудом уцелевший, когда я почти весь обратился в гигантское око, дрожал под грузом веков, прожитых великим драконом, такой маленький и беззащитный перед ним, такой слабый.

И ночь, подружка и верная союзница, крепко обнимала нас, гладила нашу блестящую чешую, мигала нам своими дружелюбными белыми звездами. А потом поезд отправился, и все волшебство мгновенно затянула черная дыра зенита. На состав напала скребущая предрассветная тишина, предвестник утренней суеты и усталости. Мы вернулись в вагон, уселись на полку и негромко говорили о разном, пока разное не слилось воедино, а мы наконец не уснули.

И вот, снова оказавшись на той же станции и глядя на Амару, я внезапно вспомнил то ощущение. Мистический ужас и восторг овладели сознанием, и в его глазах я вдруг узнал нас с другом — насмешливых и безразличных, в чёрных глазницах окон тамбура. Значок на его зелёной сумке угрожающе блеснул, когда от него отскочил красный луч заходящего солнца. Я вздрогнул от глупейшей мысли: на миг мне показалось, что он не человек, но дух, зачаровавший тогда поезд и вздумавший сейчас зачаровать нас.

Говорят, гипнозу и обману лучше всего поддаются уставшие, праздные, скучающие люди. Если так — в тот день мы были идеальным объектом для чар. Питер выжал из нас всё — нет, не так, мы отдали ему всё, а хотели отдать гораздо больше. И сейчас мы только и делали, что носились со своими воспоминаниями: дни были больше атмосферными, чем полными событий, но и последних хватало, и теперь мы ничего не хотели. Только домой.

Мы спустились со станции, прошли несколько шагов и очутились в лесу, на входе  казавшемся полупрозрачным из-за лазерных мечей заката, поражавших его тут и там безо всякой жалости. На опушке почти не было им сопротивления — что могли противопоставить солнцу зверобой и осока, нежная листва берёз и длинные лапы орешника — и персиковым, розовым, оранжевым горели раны защитных лесных войск. Но уже через пару метров на смену им пришли заносчивые рыжие сосны и хмурые тёмные углы, рождённые тенью гигантских елей, казалось, упиравшихся верхушками в стратосферу. Здесь закат был почти бессилен: лишь верхушки сосен алели, сражённые тем, кому их высота была только на руку.

Я бросил рюкзак около здоровенного мшистого ствола, когда-то рухнувшего поперёк большой и светлой земляничной поляны. Ковёр из земляничных листьев, уже желтеющих от старости, укрывал жёсткий, словно накрахмаленный, дёрн. И никуда нельзя было скрыться от робких, застенчивых взглядов детей, которых мы испугали своим появлением: Фиалки, Тысячелистника, Марьянника и многих других. Я достал коньяк. Мы всё больше молчали, передавая по кругу фляжку: накопленная за неделю усталость внезапно разлилась по телу, и мы просто слушали, бездумно и покойно, ненавязчиво-тоскливую песню какой-то лесной птицы.

  • В-ветер, — тихо сказал Амару, хотя даже пух на травинках почти не шевелился. И вдруг, словно бы по его приказу, в следующее мгновение пух разлетелся по поляне, задрожали цветы, зашумели деревья, недоуменно вскрикнула и улетела птица. Я вскочил и во все глаза уставился на Амару: секунду назад он полулежал на траве, прислонившись к дереву, а теперь стоял в центре поляны, чуть наклонив голову и улыбаясь. Ветер распахнул его куртку, взъерошил волосы. Обернувшись в сторону товарищей, я сразу понял, что все они крепко спят. Я кивнул на них:
  • Я тоже сплю?
  • Н-нет, — прошептал он, но его шёпот заглушил шум деревьев и от каждого дерева, от каждого камня отлетел гулким эхом.

Ветер усиливался. Он бил меня по лицу моими же волосами, разбрасывал сухие ветки, шумел, радовался, словно выбрался из темницы. Я увидел то, от чего пальцы мои превратились в лёд: улыбающееся лицо Амару резко побледнело, черты разгладились. Его руки, шея — всё словно обратилось в мрамор, он весь стал словно прекрасная, стремительно падающая в античность, статуя. И тогда Амару крикнул:

  • Дождь!

И первые капли — огромные, удивлённые глаза облаков, — упали на дёрн и посмотрели наверх, и увидели меня, ошеломлённого и подавленного. Буквально за минуту ливень вымочил меня до нитки, я почти ничего не видел за сплошной стеной воды. Все звуки слились в один, быстрый и прекрасный — звук дождя. Мутным пятном маячили передо мной новое белое лицо Амару и его зелёная сумка, но его глаза, настороженно-торжествующие, становились все ярче, меняли цвет, увеличивались в размерах, и вот они уже горят янтарным пламенем, как будто в вертикальном потоке воды загорелось два насмешливых огня, обведённых черным и с черными ядрами зрачков. Я уже не видел ничего, кроме них —  его волшебных, безумных, ослепительных глаз. Они были больше его лица, больше меня, больше леса. Меня затрясло в ознобе, замутило, всё вокруг закружилось, и я закричал, умоляя, чтобы это прекратилось. И тогда Амару засмеялся и сказал:

  • Солнце!

Наверное, именно в этот момент перетёрлась и наконец порвалась нить, связывавшая меня с реальностью. Дождь закончился так же быстро, как и начался: тяжёлые капли застыли хрусталём на листве и на цветах. Сгущались сумерки, и желтоглазый Амару улыбался мне. Я чувствовал напряжение воздуха, казалось, жадно ловившего каждое его слово, жест, взгляд. Солнце уже почти уснуло: тучи умчались, и небо было тёмно-синим, в частую крапинку звезд, лишь на западе переливаясь через хаки в полупрозрачное золото. Наверное, где-то дальше, за лесом, ещё можно было видеть протянутую по краю поля алую ленту заката, последнюю.

Но, когда Амару произнёс имя звезды, она услышала его и —  проснулась. Встрепенулась, ожила и начала двигаться в обратную сторону. Там, где ещё не стёрлись следы её недавнего ухода, опрокинулся, как из баночки с разведённой гуашью, лиловый рассвет. Воздух наполнился утренними запахами, а солнце поднималось всё выше и выше, и вот уже оно сияет в зените, и лес безмятежно греется в его лучах. Но капли дождя не тают, они так и свисают гроздьями с листьев. Я наклонился к лютику и дотронулся до капли, что лежала в его чашечке — она пружинила под рукой, словно времени, теплу и механическому воздействию была неподвластна, это была всё еще вода, но я был не в состоянии нарушить ее форму. Глаза Амару сверкали, я чувствовал его силу, его чудовищную, сверхъестественную волю, но не мог даже испугаться — он завораживал. И продолжал меняться. Его светлые волосы начали расти, в них вплетались солнечные лучи, и вот уже за его спиной разметалась золотая грива. Постепенно она разгладилась и застыла наростом на спине, продолжилась мощным хвостом. Случайным взмахом хвоста Амару повалил дерево, но в то же мгновение захватил его в кольцо и поставил на место — и дерево осталось стоять, будто и не было только что вырвано с корнем. И Амару продолжал улыбаться мне. Он согнулся два раза, его ногти превратились в когти и окрасились в багровый, вспоров землю, а руки и ноги увеличивались в размерах. Мышцы порвали ветровку, и по мраморной коже побежали трещины, сквозь которые моментально просочилось вездесущее солнце, покрывая всё тело Амару золотым панцирем. Он скинул с плеча сумку, и та зависла в воздухе, чтобы через секунду разлететься в зелёные брызги, пятнами упавшие на спину и хвост чудовища и обратившиеся в изумрудную чешую. Гигантская морда ощерилась, обнажив белоснежные клыки, и голосом Амару дракон прошипел:

  • Радуга...

Каждая капля дождя, каждый луч солнца словно бы ждали приказа — он ещё не успел прозвучать, как они устремились навстречу друг другу, пронизывая всю поляну радужным сиянием. Огромная арка осветила небо, каждый цветок и каждая веточка получили свою долю волшебства: радужный свет пронизывал поляну, воздух переливался всеми цветами и уже не был прозрачным. А затем Амару раскрыл гигантские крылья, призрачно-радужные, удивительные крылья — они насквозь проходили сквозь деревья, не причиняя им вреда, и шумели, словно крылья гигантского орла.

Своими огромными медовыми глазами дракон посмотрел на меня и глядел долго, а потом медленно и торжественно заговорил. Ни следа не осталось от заикания, которым страдал бледный юноша, в чьём облике Амару предстал передо мной. Его голос был теперь подобен рокоту штормовых волн:

  • Я показал тебе это, ибо такова моя прихоть и моё желание. Ты был глазами моими в поезде, сегодня же ты видел моё истинное обличье. Теперь ты будешь искать меня, покуда не найдёшь или не умрёшь. Потому что тебе довелось узреть наяву великого дракона Амару, рождённого радугой и скитающегося веками по Земле. Поезда, самолеты, корабли — все они служат мне одеждой и пристанищем, все они друзья мне и слуги. Белый след в ярко-голубом небе, тающий у тебя на глазах — мои мысли. Сверкающая пена, грозно бьющаяся о волнорез — воля моя. Засыпая на верхней полке, в мерном шуме колёс ты можешь различить шум моих крыльев. Ты услышишь мой зов в прощальном возгласе теплохода, в рёве двигателей взлетающего авиалайнера, в нарастающей ярости ракеты. В день, когда ты найдёшь меня, я расскажу тебе свои тайны, расскажу, как мало ты знаешь планету, как мало ты знаешь жизнь. А до тех пор — прощай.

Он расправил крылья и тяжело поднялся в воздух. Махнул в последним раз сверкающим хвостом и с удивительной скоростью пронёсся над лесом, прямо к солнцу — казалось, он исчез в нём. Я не мог смотреть дольше, глаза нестерпимо болели, и мне пришлось опустить голову. Через несколько секунд или минут, не знаю, ко мне вернулось зрение, и я огляделся: вокруг было темно, а я сидел на своём рюкзаке, рядом с друзьями. Никто из них не спал, кто-то рассказывал историю, кто-то улыбался своим воспоминаниям.

  • Я что, заснул? — спросил я.
  • В смысле? Ты минуту назад говорил, что скоро уже электричка, и надо собираться.
  • Что? — я мучительно пытался собраться с мыслями. — А где тот парень?
  • Амару? Да ты в порядке вообще? Он ушёл час назад, сказал, что поедет на автобусе. Ждать надоело.
  • А... хорошо. Я просто забыл.

И больше я никому ничего не сказал. И всё-таки глаза жгло огнём. Как будто я слишком долго смотрел на солнце.

 

Питер, август 2013 — Москва, июнь 2014